Стрельцы, огонь! Как пожар 1547 г. ускорил появление регулярного войска - Последние новости России и Мира сегодня

Стрельцы, огонь! Как пожар 1547 г. ускорил появление регулярного войска

Пожар и восстание в Москве

Переломным в судьбах Ивана IV и Руси оказалось другое событие. В июне 1547 г. Москву поглотил грандиозный пожар. Все пылало, даже Кремль с его каменными палатами, монастырями и соборами. В городах в пепел обратилось 25 тыс. дворов. Около 80 тыс. москвичей лишились крова и имущества. Около 1700 горожан задохнулись в дыму или сгорели заживо. Начавшиеся эпидемия и голод косили людей. Проползли слухи: «Москву-де подожгли Глинские, а бабка царя Анна Глинская колдовала: вынимала сердца человеческие и клала их в воду да тою водою, ездя по Москве, кропила, и оттого Москва выгорала». Подобный оборот событий оказался выгодным для Захарьиных и их сторонников.

Падение правительства ускорило выступление простых москвичей. 26 июня они собрались на вече, и по его решению восставшие двинулись в Кремль, схватили и убили одного из Глинских - дядю царя боярина князя Юрия Васильевича, его брат Михаил Васильевич Глинский успел бежать из столицы. Дворы ненавистных правителей подверглись разгрому.

Царь Иван, уехавший из-за пожара из Москвы, отсиживался в подмосковном селе Воробьеве (на Воробьевых горах). Сюда 29 июня явились восставшие, вооруженные чем попало, и потребовали у царя отдать им на расправу Анну и Михаила Глинских. Иван уговаривал прекратить восстание, уверял, что Глинских у него нет. Москвичи, поверив ему, ушли в город. Восстание вскоре утихло. Память о нем Иван IV сохранил на всю жизнь:

От этого вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, и смирился дух мой.

Реформы Избранной Рады

После пожара 1547 г. началось самостоятельное правление Ивана IV. Прежние временщики утратили влияние на царя. Он окружил себя новыми людьми, талантливыми и яркими. Они составили к 1549 г правительственный круг, который, с легкой руки Курбского, получил в литературе название Избранной рады (рада - совет при монархе). Главную роль в ней играли Алексей Федорович Адашев, из богатых костромских дворян, постельничий царя, ставший его волей думным дворянином (третий чин в Боярской думе после боярина и окольничего), а также глава Посольского приказа (министерство иностранных дел XVI-XVII вв.) Иван Михайлович Висковатый, думный дьяк (четвертый думский чин), духовник царя Сильвестр, несколько знатных князей и бояр.

…Конец февраля 1549 г. удивил москвичей пышным и торжественным действом: по улицам, прилегающим к Кремлю, в красивых каретах, возках, на лошадях, украшенных богатой сбруей, в царский дворец съезжались, пробираясь через толы народа, бояре и столичные дворяне, иерархи и дьяки. Их собрание, названное современниками «Собором примирения», услышало упреки монарха в насилиях и поборах времени его малолетства, когда бояре, «аки звери лютые, все делали по своему хотению». Впрочем, Иван Васильевич от гневных упреков перешел к делу, призвав всех к совместной работе, объявил о необходимости и начале реформ.

Согласно программе, намеченной этим первым в истории России Земским сбором, т.е. представительным органом при царе, начали с преобразований военных. Согласно приговору 1550 г., запретили местнические споры между воеводами во время походов; все они, в соответствии со строгим распорядком, подчинялись первому воеводе большого полка, т.е. главнокомандующему. Местнические распри воевод часто ставили под вопрос успех дела. Иван IV во времена боярского правления сам имел возможность убедиться в этом: когда русских атаковали крымские татары, полки не могли их отразить, ибо не имели достойных командиров. Воеводы младших полков отказались повиноваться воеводе большого полка, который был главнокомандующим, утверждая, что им «невместно» стоять ниже. Юному великому князю пришлось умолять бояр, бросив споры, оборонить от татар. Позже на Земском соборе Иван IV жаловался: «С кем кого ни пошлют на которое дело, ино всякой разместничается».

В середине XVI столетия в “Государевом родословце” был очерчен круг родовитых людей, имевших право местничать. Все их назначения записывались в специальные разрядные книги.

Войско обычно делилось на полки: большой (главная часть войска), передовой (авангард), правой руки (левый фланг), сторожевой (арьергард). В том же году появляется войско из стрельцов - воинов, вооруженных не только холодным оружием, как дворянская конница, но и огнестрельным пищали, насчитывавшее несколько тысяч человек.

Предшественниками стрельцов были отряды пищальников, созданные при Василии III. Стрелецкое войско делилось на городовых и московских стрельцов. Городовые стрельцы, жившие в различных русских городах, были конные и пешие. 12 тыс. московских стрельцов (в том числе 2 тыс. отборных стремянных) являлись пехотинцами. Стрельцы имели на вооружении аркебузы (пищали). В бою стрельцы устанавливали их на специальные топоры-подставки - бердыши - и вели огонь по противнику. Запас пуль стрельцы носили в кожаных мешочках на перевязи, каждый пищальщик имел также рог для пороха.

Стрелецкие полки отличались высокой боеспособностью и, будучи расквартированы в Москве и прочих городах, находились всегда под рукой властей.

Стрельцы получали хлебное и денежное жалованье, оружие и обмундирование от казны. В мирное время они играли роль городской стражи. В свободные от службы часы стрельцы занимались ремеслом и торговлей, имея ряд привилегий. (Совмещение военной службы с мирными хозяйственными занятиями как раз и указывает на полурегулярный характер стрелецкого войска. Профессиональная регулярная армия занимается только военным делом.) Жили стрельцы в особых стрелецких слободах. Ведал стрелецкими полками особый Стрелецкий приказ.

Были также приняты меры к увеличению числа пушек в русском войске и городах. Расширен штат пушкарей и прочих служилых людей по прибору, т.е. по призыву.

Основную часть русской армии XVI в. составляло конное ополчение служилых людей по отечеству. Уложение о службе 1556 г. регламентировало порядок их военной службы.

Сын боярский, владелец вотчины или поместья, должен был приступать к службе, имея коня и полное вооружение, и приводить с собой конных вооруженных холопов. С первых 100 четвертей вотчиной или помещичьей земли в одном поле (150 десятин или примерно 170 га) выходил сам владелец, с последующих - его люди. Если служилый человек приводил воинов меньше, чем полагалось, его штрафовали. Если воинов было больше - то награждали. В походах служилые люди получали хлебное и денежное жалованье, размеры которого были оговорены Уложением. Службу дети боярские начинали в 15 лет. Срок службы не указывали. Служили, пока старость, болезнь или тяжелое увечье не прекращали службу естественным образом. Однако походы и смотры ополчения отнимали у служилых людей не так уж много времени - большую часть года они мирно жили в своих имениях, занимаясь хозяйством, получая оброки, которые были их основным источником существования. Для учета служилых людей по уездам вели их списки - десятни.

Чтобы хорошо вооруженное конное войско, подобно стрельцам, было всегда под рукой государя, в 1550 г. решили дать поместья под Москвой тысяче бояр и сынов боярских. А через два года составили список Государева двора, куда были включены 4000 лучших царских слуг, которых начали именовать дворянами. Дворяне стояли выше детей боярских. Дворян назначали на командные должности в войске.

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ TOPICAL ISSUES OF RUSSIAN HISTORY

МОСКОВСКИЙ ПОЖАР 1547 г. И ЕГО ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ:

THE MOSCOW FIRE OF 1547 AND ITS POLITICAL CONSEQUENCES: THE EXPERIENCE OF REINTERPRETATION

В.В. Пенской V.V. Penskoy

Белгородский государственный национальный исследовательский университет, Россия, 308015, г. Белгород, ул. Победы, 85

Belgorod National Research University, 85 Pobeda St, Belgorod, 308015, Russia

В своей статье автор возвращается к событиям июня 1547 г. в столице Русского государства Москве. Грандиозный пожар 21 июня 1547 г., уничтоживший большую часть столицы, стал поводом для восстания 26-29 июня. Это народное выступление стало крупнейшим и единственным в XVI в. Это обстоятельство обусловило и большой интерес к нему со стороны российских историков. Однако, как показывает автор, их интерпретация тех событий, продиктованная господствовавшей в советской историографии научной парадигмой, наложила определенный отпечаток на трактовку июньских событий 1547 г. в Москве. Автор предлагает реинтерпретировать эти события, отказавшись от прежней предвзятости и заново взглянув на источники и содержащиеся в них сведения.

The author considers the events of June 1547 in Moscow, the capital of the Russian state. The great fire of June 21, 1547 destroyed a large part of the city and became the reason for the uprising of June 26-29. The uprising was accompanied by riots in the capital and the killings of those whom Moscow posad people considered guilty of their misfortunes. This uprising was part of the general political crisis in the Russian state in the 30s and 40s of XVI century and became the largest and only of comparable magnitude in the XVI century. It had serious political consequences for the further development of the Russian state and this circumstance also caused great interest on the part of Russian and foreign historians. The author argues that their interpretation of those events because of the scientific paradigm that dominated Soviet historiography left a definite imprint on the interpretation of the June 1547 events in Moscow. The author proposes to reinterpret these events by rejecting the previous bias and a new look at the sources and the information contained in them.

Ключевые слова: Раннее Новое время, Россия, Иван Грозный, «боярское правление», политический кризис, московские пожары, городские восстания.

Key words: Early Modern period, Russia, Ivan the Terrible, «boyar' rule», political crisis, Moscow fires, urban uprisings.

Великий московский пожар 21 июня 1547 г. и последовавший за ним бунт московских посадских людей отнюдь не были обделены вниманием отечественных историков. Тон в их изучении этой страницы истории эпохи Ивана Грозного задал еще «Колумб российских древностей» Н.М. Карамзин, когда написал, что «для исправления Иоаннова надлежало сгореть Москве» [Карамзин, 1842, стб. 60]. Связь между завершением бурного «боярского правления, наступившего после смерти Василия III, великим пожаром и волнениями в Москве и эпохой пресловутых «реформ Избранной Рады» представлялась несомненной, проблема заключалась лишь в том, какую оценку дать событиям июня 1547 г. и под каким углом зрения их рассматривать.

В советской историографии с ее особым, пристальным интересом ко всякого рода социальным движениям, которые могли быть трактованы как проявления классовой борьбы, такое событие, и к тому же единственное за весь XVI в., как московский пожар 1547 г. и вызванный им бунт городского населения, неоднократно становилось объектом пристального (хотя, быть может, и не столь тщательного, как в случае с городскими восстаниями следующего, XVII столетия) внимания. И рассматривалось это событие прежде всего через призму классовой и антифеодальной борьбы народных масс и, во вторую очередь, в контексте борьбы за власть при дворе юного (а тогда Ивану IV не исполнилось еще и 17 лет) великого князя, недавно торжественно венчанного на царство [См., например: Зимин, 1960, с. 292-306; Шмидт, 1973, с. 13-119; Альшиц, 1988, с. 37-39; Скрынников, 2009, с. 92-93 и др.].

При такой постановке вопроса немудрено, что в соответствии с господствующей научной парадигмой события июня 1547 г. в Москве истолковывались как проявление острого социального противостояния между «черными людми» и «силными во Израиле» [См., например: Зимин, 1960, с. 296-298]. Лишь Р.Г. Скрынников в 1992 г. заметил, что, поскольку «посадские люди не выдвинули никаких социальных или политических требований, которые отражали бы их классовые интересы», то в таком случае и сам тезис о взрыве классовой борьбы в 1547 г. выглядит сомнительно [Скрынников, 1992, с. 93]. М.М. Кром в 2010 г. и вовсе увязал события июня 1547 г. прежде всего с общим политическим кризисом в Русском государстве в 40-х гг. XVI в. [Кром, 2010, с. 333-339].

В том, что классовый подход в оценке событий июня 1547 г. долгое время доминировал в новейшей отечественной историографии, нет ничего удивительного: с одной стороны, свою роль сыграл упомянутый выше характерный для нее подход к оценке событий политической и социальной истории, а с другой стороны - соответствующая интерпретация сохранившихся источников. Стоит заметить, что московский пожар и волнения, охватившие город после него, оставили глубокий след в памяти современников тех событий и нашли свое отражение в целом ряде нарративных источников. Пожалуй, наиболее глубокий и основательный их анализ (хотя, на наш взгляд, и несколько предвзятый - «сохранившиеся источники очень неполно и крайне односторонне, враждебно отражают данные о московских волнениях июня 1547 г.» [Шмидт, 1973, с. 74]) был дан в свое время С.О. Шмидтом [Шмидт, 1973, с. 14-75]. Это, в общем, избавляет нас от необходимости еще раз возвращаться специально к этой проблеме (и к тому же сам объем статьи не позволяет углубиться в источниковедческий анализ вопроса).

Заметим, однако, что отмеченная историком «враждебность» и «односторонность» в оценке событий июня 1547 г. в Москве, содержащаяся в источниках, на наш взгляд, обусловлена не только и не столько позицией авторов-составителей летописных повестей и иных источников о пожаре и бунте 1547 г., сколько тем «вопросником» (термин А.Я. Гу-ревича), с которым С.О. Шмидт и другие советские историки подходили к изучению этой проблемы. Так, к примеру, А.А. Зимин поместил раздел о московском пожаре и волнениях в главу об обострении классовой борьбы и городских восстаниях (именно так, во множественном числе!) накануне начала периода реформ [Зимин, 1960, с. 279-315]. На недостатки и однобокость такого подхода к оценке этих и других подобных событий того времени уже было обращено внимание некоторыми отечественными исследователями [См. ,

например: Пашкова, 2000, с. 112-113], и, пожалуй, стоит согласиться (осторожно!) с мнением А.Л. Юрганова. Он отмечал, что в исторической науке «любое концептуальное построение должно быть основано на анализе смысловых структур средневекового сознания» [Юрганов, 2018, с. 283].

М.М. Кром, правда, не совсем согласен с такой трактовкой подхода к анализу исторических явлений эпохи позднего Средневековья - раннего Нового времени [Кром, 2005, с. 286-287], однако тем не менее определенные точки соприкосновения в их построениях найти можно. И когда А.Л. Юрганов пишет о том, что для русского книжника «государство в этом контексте (контексте Страшного суда - В.П.) - контрапункт эсхатологической идеи, главное средство коллективного спасения (выделено нами - В.П.).», почему «верой и правдой надо служить тому, кто «прирожден» быть государем, потому что государь исполняет волю Бога на земле и отвечает пред Судьей за неисполнение его «подо-властными» заповедей Божьих» [Юрганов, 2018, с. 354], то как это расходится с высказанным М.М. Кромом тезисом о доминировании в московском политическом «дискурсе» XVI в. идеи стремления к высшему благу и общей пользе и осмыслении московскими книжниками конфликтов внутри целостного «политического тела» Русского государства как дьявольских козней? [Кром, 2005, с. 291, 292-293]. На наш взгляд, никак, тем более что нам приходится так или иначе работать с текстами, которые рождались в интеллектуальной, книжной среде «говорящего меньшинства», и именно оно, это меньшинство, и создавало те смыслы и «дискурсы», изучая которые мы и пытаемся понять духовный мир человека той эпохи. Руководствуясь этими идеями и составив в соответствии с ними свой «вопросник», с которым мы подойдем к анализу содержания сохранившихся источников, содержащих сведения о событиях июня 1547 г., попробуем иначе взглянуть на «восемь дней, которые потрясли Россию» и сформулировать ответ на вопрос - что же тогда произошло в столице: была ли это вспышка классовой борьбы, как полагал А. А. Зимин [Зимин, 1960, с. 307-308], или же «примитивный бунт», как полагал С.О. Шмидт? [Шмидт, 1973, с. 114]. Или же нечто иное - некое «ритуальное действо» (Н. Коллманн) с участием народа и царя, в ходе которого проверялась на прочность верховная власть и утверждалась ее легитимность в глазах народа? [Kollmann, 2012, p. 386].

Для ответа на этот вопрос обратимся прежде к хронологии событий. Здесь необходимо отметить, что в нарративных источниках, описывающих события 21-29 июня 1547 г., есть две версии этих событий - условно «ранняя», составленная вскоре после пожара и волнений и отраженная в официальном летописании и новгородской летописной традиции [См.: Новгородская 4-я летопись, 1929, с. 620-621; Постниковский летописец, 1978, с. 29-30; Львовская летопись, 2005, с. 471-472; Летописец начала царства, 2009, с. 51-52, 54. См. также: О великом и сугубом пожаре, 1958, с. 197-203; Жарков, 1962, с. 224-226], и «поздняя» [См.: Первое послание Курбскому, 2005, с. 35-36; Летописец начала царства, 2009, с. 454-457], которая основывается на свидетельствах самого Ивана Грозного и т. н. «Царственной книге». Эта версия появилась на свет существенно позднее. Определенные противоречия между двумя этими версиями были замечены давно, и, выражая общее мнение отечественных историков, М.М. Кром отмечал, что «исследователи справедливо подчеркивают тенденциозность приписок к Царственной книге и отдают предпочтение версии, отразившейся в более ранних летописных памятниках» [Кром, 2010, с. 337].

Осмелимся отметить, однако, что, на наш взгляд, тенденциозны и субъективны (в силу особенностей формы и содержания самих источников) и та, и другая версии, но каждая по-своему. Да, конечно, во второй версии на первый план выступает роль враждебного Глинским старого московского боярства, однако, с одной стороны, почему они не могли использовать озлобленность москвичей против «силных во Израиле» и перенаправить их разрушительную энергию на «чужаков» Глинских? С другой стороны, тот же М.М. Кром несколько дальше пишет о шагах Ивана IV, направленных на стабилизацию отношений с боярством и «соборе примирения» в феврале 1549 г. [Кром, 2010,

с. 335-355]. Закономерен вопрос - если юный государь попытался наладить отношения с аристократией и положить конец перманентному политическому кризису, не прекращавшемся полтора десятка лет с момента смерти его отца, то зачем тогда, в таком случае, в официальной (выделено нами - В.П.) версии событий, зафиксированной в том же «Летописце начала царства», выпячивать роль боярства в убийстве царского дяди? А вот в конце 60-х - начале 70-х гг. необходимости в сокрытии неудобных фактов придворной борьбы за власть не было, и можно было смело указать на виновников случившегося. Сам Иван свидетельствовал в первом послании Курбскому, что тогда, после московской трагедии, он «пред отцем своим и богомольцем, пред Макарием, митрополитом всеа Русии, во всем в том простихомся; вас же, бояр своих, и всех людеий своих в преступках пожаловал и впредь того не воспоминати, и тако убо мы всех вас яко благи начахом держати», но, увы, бояре «перваго своего лукаваго обычея не оставите, но паки на первое возвратисте-ся» [Первое послание Курбскому, 2005, с. 37]. Заметим, кстати, что составитель «Царственной книги» и приписок к ней не щадит и самих Глинских, показывая их как одних из виновников случившегося бунта. Одним словом, мы не видим веской причины оказывать предпочтение той или иной версии перед другой и уверенно полагаем, что обе версии отнюдь не противоречат друг другу, а прекрасно дополняют одна другую, и вторая версия расставляет все точки над «1» в описании событий 26 июня 1547 г. Сопоставление их позволяет нарисовать «стереоскопическую» картину июньских волнений в Москве, что мы и сделаем.

Весна 1547 г. запомнилась москвичам чередой больших пожаров. Сперва, 12 апреля, огонь выжег торговые ряды «со многими тавары от Никольского крестца и до речнои стены градные, и гостины дворы великого князя, и дворы людцкие и животы многие по-гореша от Ильинские улицы и до городной стены». Затем, спустя неделю, 20 апреля, «за-гореся за Яузою на Болвановье и погореша Гончяры и Кожевники вниз подле реку Москву» [Летописец начала царства, 2009, с. 50]. В накаленной атмосфере опустошенной пожарами Москвы посадские люди занялись розыском подозреваемых в поджогах и их наказанием. «А говорили про оба пожара, - записал летописец, рассказывая об этих пожарах, -что зажигали зажигальники. И зажигальников многих имали и пытали их. И на пытке они сами на себя говорили, что они зажигали. И тех зажигальников казнили смертною казнью, глав им секли и на колье их сажали и в огонь их в те же пожары метали» [Постниковский летописец, 1978, с. 29].

Беспорядки в городе, начавшиеся было после пожара 20 апреля, скоро как будто приутихли, однако в воздухе по-прежнему стояло напряжение, готовое в любой момент взорваться новой волной насилия и кровопролития. Масла в огонь подливала засуха, установившая в конце весны, хлебная дороговизна и повышение налогов (в преддверии похода на Казань и готовящейся свадьбы Ивана - «тое же зимы царь и великий князь велел дань имати с сохи по 12 рублев, и оттого крестьяном тегота была великая) [Русский Хронограф, 2005, с. 526-527]. Среди горожан поползли зловещие слухи, что де «явились на Москве по улицам и по иным городом, и по селом, и по деревням многие сердечники, выимали из людей сердца», а тут еще 1 июня случилось небесное знамение: «Во Пскове бысть знамение: на небеси кроуг надо всем Псковом бел, а от Москве на тои кроуг на бе-лои иныя круги яко доуги видно на краи настоупили, страшни велми, и на болшом кругоу перепояски» [Псковская 3-я летопись, 2000, с. 232].

3 июня 1547 г. неожиданно рухнул колокол-благовестник Благовещенского собора во Кремле - еще один явно недобрый знак, только усиливший напряженное ожидание новых бед [Летописец начала царства, 2009, с. 51; Постниковский летописец, 1978, с. 29]. В первых числах июня в Москве случился очередной пожар, и в довершение всех несчастий 21 июня во второй половине дня («во 12 чяс дня») «загореся храм Воздвижение честнаго креста за Неглинною на Арбацкои улице на Острове».

Новый пожар (якобы предсказанный накануне, 20 июня, Василием Блаженным [Степенная книга, 2008, с. 353-354]) «на третьем часу нощи преста». Однако этих не-

скольких часов хватило, чтобы огненная буря («и бысть буря велика, и потече огнь якоже молния, и пожар силен») сожгла практически всю Москву. «Прежде убо сих времен памятные книзи временныи пишут, таков пожар не бывал на Москве, как и Москва стала именоватися», - устрашенный увиденным, записал русский книжник [Летописец начала царства, 2009, с. 52, 54]. И было от чего содрогнуться - новгородский летописец сообщал, что в столице сгорело дворов «белых и черных» 25 тысяч, а еще 250 церквей и погибло в пламени и в дыму 2700 москвичей (разброс данных о числе погибших в пожаре -от 1700 в «летописце начала царства» до 3700 в «Хронографе» редакции 1512 г.) [См.: Летописец начала царства, 2009, с. 54; Новгородская 4-я летопись, 1929, с. 620; Русский Хронограф, 2005, с. 527]. Москва обратилась в пепел. «Не видети иного ничего же, но токмо дым и земля и трупия мертвых многолежаще», - подытожил впечатления от случившегося неизвестный русский книжник [Жарков, 1962, с. 225].

На следующее утро на пепелище приехал из подмосковного села Остров, где он пребывал всю весну и начало лета с молодой женой, Иван IV. Его сопровождал брат Юрий и многочисленная свита. Юный царь, писал книжник, «видеше граду погоревшу от огня и святыя церькви и людей погорело много, лежаще трупья мертвых», расплакался и, «зряше беду, створяшуюся на граде его и на святых церьквах, и бывшую печаль князем и бояром, и мужем москвичом прослезився тешаиши и рек: «Не скорьбите князи и боляре мои и народи. Господь бог дал, господь взял. Буди имя господне благословенно отныне и до века. Киждо люде мои ставите хоромы по своих местех. А яз вас жаловати ради лготу дати» [Жарков, 1962, с. 225]. Отметим, что, на наш взгляд, ничего невероятного в описанной сцене нет, равно как и общий смысл слов, которые произнес Иван, книжник передал достаточно точно - именно так и должен был вести себя православный государь и именно этого ожидали от него москвичи.

Обещание царского «жалования» погорельцам, очевидно, должно было ускорить преодоление последствий катастрофы и снять напряжение в московском обществе. И, надо полагать, стремясь закрепить эффект от объявленных мер, на следующий день, 23 июня, Иван с боярами снова приехал в Москву. На этот раз он направился к митрополиту Макарию, сильно пострадавшему во время пожара и приходившему в себя в Новинском монастыре [Жарков, 1962, с. 225-226]. Об этом визите царя «со всеми бояры» к митрополиту упоминает и составитель Постниковского летописца, современник и, видимо, очевидец тех событий [Постниковский летописец, 1978, с. 30].

На этом совете, судя по всему, произошел неприятный инцидент, имевший далеко идущие последствия, и о котором на первых порах, при составлении официальной версии случившегося, было решено умолчать. После того как Макарий «много и словесы духовными митрополит тешашо царя государя и великого князя, поучая его на всякую добродетель, елико подобает царем православным быти (выделено нами - В.П.),. » [Жарков, 1962, с. 226], слово взял царский духовник протопоп Федор Бармин, которого поддержали бояре И.П. Федоров и князь Ф.И. Скопин-Шуйский. «Вражиим наветом начаша глагола-ти», - писал составитель «Царственной книги», - что де пожар на Москве случился по той причине, что некие злодеи «вълхвъванием сердца человеческие вымаша и в воде мочиша и тою водою кропиша и оттого вся Москва погоре». Царь, потрясенный увиденным в Москве и находившийся под влиянием речей Макария, продолжал книжник, «велел того бояром сыскати» [Царственная книга, 2000, с. 455-456 (правый столбец)]. Выходит, что на совете в Новинском монастыре было решено создать специальную «комиссию» для расследования причин случившегося и наказания виновных.

24-е и 25-е июня в Москве прошли относительно спокойно - во всяком случае ни один источник не сообщает о каких-либо происшествиях, которые случились в эти два дня в столице. Однако нет сомнений в том, что атмосфера в сгоревшей Москве оставалась чрезвычайно напряженной, слухи о причинах пожара и его виновниках продолжали множиться, причем в этих слухах начал фигурировать и сам юный царь. Во всяком случае именно так можно трактовать якобы предсказанные четырьмя вселенскими патриархами

последствия для государства и «мира» рождения во втором браке Василия III наследника престола, который «будет грабитель чюжаго имения, моль же поядает ризы, а чюжого имения граблением и свое все истребит, и наполнится ... царство страсти и печали, и будут в та лета убивания многа и муки Сарападасийских родов, и юнош нещадение, и ово на кола, а иным усечение главы, и затоцы без милости, и мнози гради огнем попрании будут» [Выпись из государевой грамоты..., 1847, с. 5].

Старая московская знать решила воспользоваться этой накаленной до предела обстановкой и обратить гнев москвичей на «чужаков» - семейство Глинских. Мотив этот, кстати, хотя и был отмечен в отечественной исторической литературе, однако же походя, мимоходом. Более того, М.М. Кром отмечал, что «акцент на придворных интригах и происках врагов Глинских, характерный для приписок к Царственной книге (а ранее - для рассказа Ивана Грозного о тех же событиях), серьезно искажает картину восстания (выделено нами - В.П.).» [Кром, 2010, с. 338]. Правда, еще С.О. Шмидт осторожно указывал на то, что «сомнения в том, что именно бояре «наущали» народ на Глинских, вовсе не означает отрицания того факта, что придворные группировки - по тем или иным соображениям - были заинтересованы в падении Глинских и, возможно, даже рассчитывали на то, что расправа с Глинскими и отречение боярства от ответственности за все дурное, что было в годы правления Глинских, утолит ярость восставших, отвратит гнев народа и от царя и от боярства в целом» [Шмидт, 1973, с. 98], а И.И. Смирнов писал о хитроумном политическом маневре московской правящей элиты, который позволял посредством жертвы того или иного ее представителя сохранить незыблемым и существующий порядок вещей, и свои господствующие позиции [Смирнов, 1958, с. 134]. Отметим также, что П.П. Смирнов и С.О. Шмидт намекали на возможность того, что московские пожары 1547 г. носили отнюдь не случайный характер и были связаны с острой борьбой за власть при дворе Ивана IV [См.: Смирнов, 1947, с. 108; Шмидт, 1973, с. 80]. Учитывая все эти обстоятельства, а также «классовую» направленность советской историографии, мы полагаем более чем вероятным именно тот сценарий событий 26-29 июня 1547 г., что был изложен Иваном Грозным и составителем «Царственной книги».

Согласно «поздней» версии событий, во 2-й половине дня воскресенья 26 июня члены боярской «комиссии» по расследованию причин пожара 1547 г. собрались на площади перед Успенским соборов Кремле - одним из немногих московских храмов и церквей, уцелевших в пожаре. Здесь уже собралось немалая толпа московских посадских людей. Боярам вовсе не нужно было собирать их здесь, что считал маловероятным И.И. Смирнов и вслед за ним М.М. Кром [Кром, 2010, с. 388], подчеркнем еще раз - события, о которых пойдет речь дальше, происходят в воскресенье, во время обедни в одном из немногих уцелевших соборов. Где и когда, как не здесь и не в это время, собраться погорельцам в поисках утешения? И появление боярской «комиссии» здесь в это время вряд ли было случайным, если не сказать больше - учитывая дальнейшее развитие событий, предположим, что некоторые члены «комиссии» в ходе расследования имели 24-25 июня предварительные контакты с московской посадской верхушкой и договорились о своем выступлении 26-го на площади перед Успенским собором.

Предугадать то, что случилось затем, нетрудно. Упоминавшийся прежде протопоп Федор Бармин, бояре князья Ф.И. Скопин-Шуйский и Ю.И. Темкин-Ростовский, И.П. Федоров, Г.Ю. Захарьин, окольничий Ф.М. Нагой (очевидно, что перед нами «следственная комиссия», во всяком случае, ее главные члены - В.П.) и «инии мнози» «начаша въпра-шать: кто зажигал Москву» у собравшейся перед собором толпы. Толпа же отвечала, что во всем виновата Анна Глинская, бабка Ивана IV, которая «з своими детми и с людми вълхвовала: вымала сердца человеческия да клала в воду да тою водою ездячи по Москве да кропила, и оттого Москва выгорела». И дальше составитель «Царственной книги» указывал (на что, кстати, не особенно принято обращать внимание), что «сие глаголаху черни людие того ради, что в те поры Глинские у государя в приближении и жалование, а от людей их черным людем насилство и грабеж, они же их от того не унимаху (выделено

нами - В.П. Автор этого пассажа отнюдь не покрывает царского родственника, но прямо обвиняет его и его людей в лихоимстве и насилиях на «меншими людми»),..».

Князь Ю.И. Глинский, по словам книжника, присутствовавший при этом на площади, попытался было укрыться в церкви, однако бояре (выходит, это те самые «болшие люди», о которых говорил в описании событий этого дня новгородский книжник - В.П.) «по своей к Глинским недружбе наустиша черни», которая и убила князя прямо в соборе, после чего, «извлекоша передними дверми на площадь и за город и положиша перед Торгом, идеже казнят» [Царственная книга, 2000, с. 456 (правый столбец)]. Иван Грозный в письме Андрею Курбскому также отмечал, что его дядя был убит толпой прямо в церкви, «против митрополичья места» [Первое послание Курбскому, 2005, с. 35]. Продолжатель Хронографа редакции 1512 г. добавил к этому описанию интересную деталь - по его словам, посадские люди собрались «вечьем» и указывает на примерное время убийства Глинского - «на обедне на Иже-херувимской песни». [Русский Хронограф, 2006, с. 527]. Еще одну деталь сообщает новгородский книжник. По его словам, князя Юрия убили на Москве «болшие и чорные люди (выделено нами - В.П.),,.», которые «извлекли из церкви едва жива и скончаша злою смертию (миниатюра из «Лицевого свода» показывает, как москвичи побивают Глинского камнями - В.П.), извлекоша из града привязана ужем», т. е. труп убитого, обвязав за ноги веревкой, выволокли на торжище, подвергнув тем самым посмертному поруганию [Новгородская 4-я летопись, 1929, с. 621].

Распаленная убийством Юрия Глинского толпа ринулась в город в поисках объявленных виновниками пожара Анны и Михаила Глинских. Князь Михаил в то время, судя по всему, отсутствовал в городе, находясь на службе во Ржеве, а княгиня Анна, похоже, успела бежать из столицы, затопленной волной насилия, к сыну. Не найдя их в городе, толпа обратила свой гнев на людей Глинских. Погромы растянулись на два дня, 27-го и 28-го июня, и в эти два дня московские посадские люди «детеи боярских многих побиша, а людеи княжь Юрьевых безчислено побиша и живот княжои розбиша». Свои действия «черне людие града Москвы» мотивировали тем, что де «вашим (т. е. Глинских - В.П.) зажиганием дворы наши и животы погореша» [Летописец начала царства, 2009, с. 54]. В ходе погромов просматривается и отчетливый ксенофобский мотив - под горячую руку москвичей попали и северские служилые люди, к своему несчастью оказавшиеся в те дни в столице и поименованные столичными посадскими «Глинского людми» [Царственная книга, 2000, с. 456 (правый столбец)]. Невольно напрашивается параллель с событиями 1157 г. в Киеве, когда после внезапной смерти князя Юрия Владимировича киевляне взволновались и учинили погромы в городе. «И много зла створися в тъ день: розграбиша дворе его (Юрия - В.П.) красный, и другый двор его за Днепром разъграбиша, его же звашет сам раем, и Василков двор сына его разграбиша в городе; избивахуть Суждалци по городом и по селом, а товарь их грабяче (выделено нами - В.П.).» [Ипатьевская летопись, 2001, с. 336].

Однако не убийство Юрия Глинского и погромы, прокатившиеся после этого по Москве, стали высшей точкой московских волнений. Своего апогея они достигли 29 июня, когда ситуация в столице, похоже, явно вышла из-под контроля властей (или тех, кто ее пытался подменить в эти дни - верхушки московского посада?). «А после того убийства (Юрия Глинского - В.П.) на третей день приходиша многия люди чернь скопом ко государю в Воробьево», - писал составитель «Царственной книги», - с требованием выдать им на расправу княгиню Анну Глинскую и князя Михаила Глинского, брата убитого Юрия [Царственная книга, 2000, с. 456-457 (правый столбец)]. Новгородский книжник сообщал еще одну любопытную деталь этого похода. «По кличю палачя», писал он, московские посадские люди «поидоша» в Воробьево, где в это время находился царь, «с щиты и з су-лицы, яко же к боеви обычаи имяху» [Новгородская 4-я летопись, 1929, с. 621]. Связано ли это было с тем, что Глинских обвиняли не только в умышленных поджогах, но и в том, что они «норовили иноплеменным» и навели на Русскую землю татар («бе же тогда при-шол со многою силою царь Крымскои и стоял в полях») [Новгородская 4-я летопись,

1929, с. 621], или же это была форма давления на верховную власть - сегодня трудно сказать что-либо определенное. Но вот что представляется несомненным - так это то, что этот поход явно состоялся в рамках продолжавшегося «обыска» виновников пожара (о чем косвенно свидетельствует, в частности, указание летописи на то, что поход состоялся «по кличю палачя»).

Для Ивана IV явление в его загородном селе огромной толпы народа, да еще и вооруженной, было пренеприятнейшим сюрпризом. Страшный пожар и картины оставленных им опустошений и без того потрясли до глубины души его впечатлительную натуру («и от сего бо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя, и смирися дух мой, уи уми-лихся, и познах своя согрешения, и прибегох ко святей соборней и апостольстей церкви» [Стоглав, 1863, с. 31]), а здесь, оказавшись фактически один на один с бушующей толпой, требовавшей от него правосудия, не имея за спиной силы, способной в случае чего поддержать его, он растерялся («князь же великыи, того не ведая, оузрев множество людеи, оудивися и оужасеся» [Новгородская 4-я летопись, 1929, с. 621]). Позднее, в послании князю Курбскому, он вспоминал, что изменники бояре наущали народ, что де он знал о том, что его бабка занималась ведовством и подговаривали рядовых москвичей убить его, государя, за то, что он де прячет Анну Глинскую и ее сына Михаила у себя в Воробьеве [Первое послание Курбскому, с. 35].

Так это было или не так, но состояние Ивана можно легко представить, если провести аналогию с поведением Алексея Михайловича, точно так же представшего перед возмущенным «черным людом» московским в дни Соляного бунта и вынужденным пойти на серьезные уступки восставшим. Судя по всему, Иван позволил произвести обыск в Воро-бьево с тем, чтобы московский черный люд смог убедиться воочию, что он не прячет в своей загородной резиденции Анну и Михаила Глинских (князь Михаил в то время находился во Ржеве на службе и, видимо, к нему бежала из Москвы с началом всех этих событий Анна Глинская). Не найдя Глинских, москвичи удалились из Воробьева - очевидно, исходя из контекста последующих событий, и потому еще, что юный царь обещал им исправиться, лично заняться наказанием «лихих людей» и выполнять как должно возложенные на него Господом обязанности православного государя.

В этой истории одно остается неясным - в силах боярства было не допустить похода москвичей на Воробьево. Уж кто-кто, а они-то уж точно знали, что ни Михаила, ни Анны Глинских там не было. Однако же они этого не сделали. Почему? Насколько прав был Иван Грозный, обвиняя впоследствии их в том, что некоторые из них умышляли на убийство его или же это те самые «детские страшилы», отпечатавшиеся в его сознании во время переговоров с бушующей толпой? На эти вопрос однозначного ответа нет.

Вооруженный поход московских посадских людей на Воробьево 29 июня 1547 г. стал жирной точкой в истории московского бунта 1547 г. Летописи больше ничего не сообщают о том, что происходило в городе, однако само это молчание красноречиво свидетельствует в пользу того, что в Москве наступила тишина и спокойствие. Этому способствовал целый ряд обстоятельств. Здесь, очевидно, и меры, предпринятые «правительством» по преодолению последствий пожара (о которых объявил Иван еще 22 июня 1547 г.), и удаление от дел наиболее одиозных личностей вроде того же псковского наместника князя И.И. Пронского Турунтая или Михаила Глинского (оба они вместе с женами, а Михаил - еще и с матерью, в ноябре 1547 г. попытались даже бежать в Литву, предварительно списавшись с Сигизмундом II, но были перехвачены по пути и принуждены вернуться в Москву [Кром, 2010, с. 341-345]). Нельзя не упомянуть и о начавшемся преследовании особенно «отличившихся» на стезе мздоимства должностных лиц. Так, в псковской 3-й летописи сохранилось любопытное свидетельство о целой военной операции под началом новгородского дворецкого С.А. Упина, предпринятой в целях ареста «пошлинника» Салтана Сукина, а новгородская летопись подтверждает факт мобилизации новгородцев для этого похода и многочисленных арестов «разбойников» в Опочке и отправки их в Москву [См.: Новгородская 4-я летопись 1929, с. 621; Псковская 3-я летопись.

2000, с. 232]. Свою роль, несомненно, сыграл также и отказ Ивана от преследования рядовых москвичей-участников июньских волнений (за исключением зачинщиков бунта и, возможно, непосредственных виновников убийства Юрия Глинского [Новгородская 4-я летопись 1929, с. 621]).

Подводя общий итог проведенного расследования, отметим, что, на наш взгляд, случившееся в Москве 26-29 июня 1547 г. нельзя трактовать однозначно, поскольку произошедшее стало результатом наложения и переплетения целого ряда факторов и тенденций. Продолжающийся политический кризис при дворе, рост злоупотреблений и лихоимства со стороны власть имущих и их людей, притеснения ими простонародья, умножение преступности, усиливающийся налоговый пресс и дороговизна - все это и многое другое, обусловленное специфическими условиями развития ситуации во «вдовствующем царстве» не могло не привести к накоплению определенной критической массы. Пожар 21 июня лишь ускорил трагическую развязку, в ходе которой имели место и попытка сведения политических счетов, и «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», и попытка низов посредством прямого общения с верховной властью (и давления на нее) добиться удовлетворения своих требований.

1. Альшиц Д.Н. 1988. Начало самодержавия в России. Государство Ивана Грозного. М. Наука, 244.

2. Выпись из государевой грамоты к в. к. Василию Ивановичу о сочтании второго брака и о разлучении первого брака чадородия ради, творение Паисьино, старца Ферапонтова монастыря. Послание четырех патриарх. 1847. Чтения в Императорском Обществе истории и древностей Российских при Московском университете. № 8. IV. Смесь: 1-8.

3. Жарков И.А. 1962. К истории московских пожаров 1547 г. Исторический архив. 3: 226-223.

4. Зимин А.А. 1960. Реформы Ивана Грозного. М., Соцэкгиз, 511.

5. Иван Грозный. 2005. Первое послание Курбскому (1564). Послания Ивана Грозного. СПб., Наука: 9-71.

6. Карамзин Н.М. 1842. История государства Российского. Кн. II. Т. VIII. СПб., тип. Э. Праца. 630.

7. Ипатьевская летопись. 2001. Русские летописи. Т. XI. Рязань, Александрия, 672.

8. Кром М.М. 2010. «Вдовствующее царство»: политический кризис в России 30 - 40-х годов XVI века. М., Новое литературное обозрение, 888.

9. Кром М.М. 2006. К пониманию московской «политики» XVI в.: дискурс и практика российской позднесредневековой монархии. Одиссей. Человек в истории. Время и пространство праздника. 2005. М., Наука: 283-303.

10. Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича 2009. ПСРЛ. Т. XXIX. М., Знак: 9-116.

11. Львовская летопись. 2005. ПСРЛ. Т. ХХ. М., Языки славянских культур, 704.

12. Новгородская 4-я летопись. Список Н.К. Дубровского. 1929. ПСРЛ. Т. IV. Часть 1. Вып. 3. Л., АН СССР: 1-632.

13. О великом и сугубом пожаре и о милостивом защищении, иже на воздусе заступлением Пречистые Богородицы. 1958. Зимин А.А. Повести XVI века в сборнике Рогожского собрания. Записки отдела рукописей Государственной библиотеки им. В.И. Ленина. Вып. 20. М., библиотека им. В.И. Ленина: 198-203.

14. Пашкова Т.И. 2000. Местное управление в Русском государстве первой половины XVI века: наместники и волостели. М., Древлехранилище, 215.

15. Постниковский летописец. 1978. ПСРЛ. Т. 34. М., Наука: 8-30.

16. Псковская 3-я летопись. 2000. ПСРЛ. Т. V. Вып. 2. М., Языки русской культуры, 368.

17. Русский Хронограф. Часть первая. 2005. ПСРЛ. Т. XXII. М., Языки славянских культур: 1-538.

18. Скрынников Р.Г. 1992. Царство террора. СПб., Наука, 574.

21. Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. 2008. Т. II. Степень XVII. М., Языки славянских культур. 568.

22. Стоглав. 1863. СПб., тип. Императорской Академии наук, 344.

23. Царственная книга. 2000. ПСРЛ. Т. XIII. М., Языки русской культуры: 439-532.

24. Шмидт СО. 1973. Становление российского самодержавства. Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного. М., Мысль, 359.

25. Юрганов А.Л. 2018. Категории русской средневековой культуры. СПб., Центр гуманитарных инициатив, 368.

1. Al'shicz D.N. 1988. Nachalo samoderzhaviya v Rossii. Gosudarstvo Ivana Groznogo [The beginning of autocracy in Russia. State of Ivan the Terrible]. M., Nauka, 244.

2. Vy'pis' iz gosudarevoj gramoty' k v. k. Vasiliyu Ivanovichu o sochtanii vtorogo braka i o razluchenii pervogo braka chadorodiya radi, tvorenie Pais'ino, starcza Ferapontova monasty'rya. Poslanie chety'rex patriarx [An inscription from the sovereign's letter to V.K. Vasily Ivanovich about the second marriage and the dissolution of the first marriage for the sake of childbearing for the creation of Paisyino, the old man Ferapontov monastery. Message of the Four Patriarchs]. 1847. Chteniya v Imperatorskom Obshhestve istorii i drevnostej Rossijskix pri Moskovskom universitete. № 8. IV. Smes': 1-8.

3. Zharkov I.A. 1962. K istorii moskovskix pozharov 1547 g. [On the history of Moscow fires in 1547]. Istoricheskij arxiv. 3: 226-223.

4. Zimin A.A. 1960. Reformy' Ivana Groznogo [Reforms of Ivan the Terrible]. M., Socze'kgiz,

5. Ivan Grozny'j. 2005. Pervoe poslanie Kurbskomu (1564) [The first epistle to Kurbsky (1564)]. Poslaniya Ivana Groznogo. SPb., Nauka: 9-71.

6. Karamzin N.M. 1842. Istoriya gosudarstva Rossijskogo [History of Russian State]. Kn. II. T. VIII. SPb., tip. E'. Pracza, 630.

7. Ipat'evskaya letopis' [Ipatiev Chronicle]. 2001. Russkie letopisi. T. XI. Ryazan', Aleksandri-

8. Krom M.M. 2010. «Vdovstvuyushhee czarstvo»: politicheskij krizis v Rossii 30 - 40-x godov XVI veka [«The Dowager Kingdom: The Political Crisis in Russia of the 30s - 40s of the 16th Century]. M., Novoe literaturnoe obozrenie, 888.

9. Krom M.M. 2006. K ponimaniyu moskovskoj «politiki» XVI v.: diskurs i praktika rossijskoj pozdnesrednevekovoj monarxii [To the Understanding Moscow «Politics» of the 16th Century: Discourse and Practice of the Russian Late Medieval Monarchy]. Odissej. Chelovek v istorii. Vremya i prostranstvo prazdnika. 2005. M., Nauka: 283-303.

10. Letopisecz nachala czarstva czarya i velikogo knyazya Ivana Vasil'evicha [Chronicle of the beginning of the kingdom of the Tsar and Grand Duke Ivan Vasilievich] 2009. PSRL. T. XXIX. M., Znak: 9-116.

11. L'vovskaya letopis'. 2005. PSRL. T. KhKh. M., Yazyki slavyanskikh kul'tur, 704.

12. Novgorodskaya 4-ya letopis'. Spisok N.K. Dubrovskogo [Novgorod 4th Chronicle List of N.K. Dubrovsky]. 1929. PSRL. T. IV. Chast' 1. Vy'p. 3. L., AN SSSR: 1-632.

13. O velikom i sugubom pozhare i o milostivom zashhishhenii, izhe na vozduse zastupleniem Prechisty' e Bogorodicy [About the great and pure fire and gracious protection, like those on the air by the intercession of the Most Holy Theotokos]. 1958. Zimin A.A. Povesti XVI veka v sbornike Rogozhskogo sobraniya. Zapiski otdela rukopisej Gosudarstvennoj biblioteki im. V.I. Lenina. Vy'p. 20. M., biblioteka im. V.I. Lenina: 198-203.

14. Pashkova T.I. 2000. Mestnoe upravlenie v Russkom gosudarstve pervoj poloviny' XVI veka: namestniki i volosteli [Local government in the Russian state of the first half of the XVI century: governors and sheriffs]. M., Drevlexranilishhe, 215.

15. Postnikovskij letopisecz [Postnikov's chronicle]. 1978. PSRL. T. 34. M., Nauka: 8-30.

16. Pskovskaya 3-ya letopis' [Pskov 3rd Chronicle]. 2000. PSRL. T. V. Vy'p. 2. M., Yazy'ki russkoj kul'tury', 368.

17. Russkij Xronograf. Chast' pervaya [Russian Chronograph. Part one]. 2005. PSRL. T. XXII. M., Yazy'ki slavyanskix kul'tur: 1-538.

18. Skry'nnikov R.G. 1992. Czarstvo terrora [Kingdom of terror]. SPb., Nauka, 574.

21. Stepennaya kniga czarskogo rodosloviya po drevnejshim spiskam [The Range Book of the Tzar's Family Genealogy according to ancient lists]. 2008. T. II. Stepen' XVII. M., Yazy'ki slavyanskix kul'tur, 568.

22. Stoglav [The One Hundred Chapters]. 1863. SPb., tip. Imperatorskoj Akademii nauk, 344.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

23. Czarstvennaya kniga [The Regal Book]. 2000. PSRL. T. XIII. M., Yazy'ki russkoj kul'tury': 439-532.

24. Shmidt S.O. 1973. Stanovlenie rossijskogo samoderzhavstva. Issledovanie social'no-politicheskoj istorii vremeni Ivana Groznogo [The formation of the Russian autocracy. A study of the socio-political history of the time of Ivan the Terrible]. M., My'sl', 359.

25. Yurganov A.L. 2018. Kategorii russkoj srednevekovoj kul'tury' [Categories of Russian medieval culture]. SPb., Centr gumanitarny'x iniciativ, 368.

26. Kollmann N.S. 2012. Crime and Punishment in Early Modern Russia. Cambridge, Cambridge University Press, 504.

Ссылка для цитирования статьи Reference to article

Стрелецкое войско существовало на Руси с 1550 года до середины 18 века. Стрельцы стали первыми регулярными солдатами в русской армии. Ещё до появления такого войска стрельцами называли лучников, которые являлись важной частью любой средневековой армии.

Стрельцы делилсь на:

· стремянных, составлявших особую стражу государя

· городовых или украинных, то есть располагавшихся в приграничных городах; такие стрельцы составляли гарнизоны вместе с городовыми казаками, пушкарями и другими служилыми людьми.

История создания, боевое крещение, функции

:

Называть стрельцами людей в качестве представителей регулярного войска стали в 15-16 веках, когда Иван Грозный поставил их на замену пищальщикам-ополченцам. Первый стрелецкий корпус был учреждён летом 1550 года.

Первоначально стрелецкое войско состояло из 3 тысяч человек, которые были разделены на 6 статей по 500 человек в каждой. Статьями командовали головы из боярских детей. К детям бояр также принадлежали и сотники стрелецких статей.

Стрельцы квартировались в пригородной Воробьёвской слободе и получали жалование по 4 рубля в год, стрелецкие головы и сотники сверх этого получали поместные оклады. Из стрелецкого войска состоял постоянный московский гарнизон.

Боевое крещение стрельцы получили во время осады и штурма Казани в 1552 году и в дальнейшем принимали участие во всех основных военных кампаниях. В мирное время стрельцы несли гарнизонную службу и выполняли работу полиции и пожарных.

Набор в войско

:

Набор в стрелецкое войско производился из «гулящих» людей, которые были молодыми, не принадлежали к крепостному сословию и были способны стрелять из самопалов. Но с течением времени служба в стрелецком войске превратилась в повинность. В ряды стрельцов стали поступать подросшие сыновья и другие родственники приборных людей.

Также, через некоторое время после учреждения 6 стрелецких приказов (статей), людей в войско стали набирать не только в Москве, но и в других городах. Во время русско-шведской войны 1554-1557 годов, в ноябре 1555 года в походе на Выборг принимали участие стрельцы не только из столицы, но и из Опочки, Великих Лук, Себежа, Заволочья и других городов.

Для того, чтобы стать стрельцом, человек должен был представить поручителей. Существуют две версии поручительства: согласно первой, за нового стрельца несли поруку все слобожане, по второй – за нового стрельца достаточно было поручительства 6-7 человек. Сохранившиеся свидетельства сообщают о наличии двух вариантов поруки.

В середине 1550-х годов для управления стрелецким войском была создана Стрелецкая изба, позднее переименованная в Стрелецкий приказ. В ведении приказа находились денежные средства и продовольствие, предназначеннные для содержания стрельцов. Всё это поступало из различных ведомств, в управлении которых находились тяглые горожане и черносошное крестьянство. На этих людях лежала тяжесть казённых повинностей, в том числе и обязанность по уплате пищальных денег – специального налога, и сбор «стрелецкого хлеба». В 1679 году для большинства жителей городов и черносошников все эти подати заменили одним налогом – «стрелецкими деньгами».

Вооружение:

Вооружение стрельца состояло из пищали, мушкета, бердыша, сабли или шпаги, которая носилась на поясной портупее. Для стрельбы из пищали использовали берендейку, на которой висели: пенальчики с пороховыми зарядами, сумка для пуль, сумка для фитиля, рог с порохом для натруски пороха на зарядную полку пищали. В 1670-х к стрелецкому вооружению добавились рогатки для выставления заграждений, иногда применялись длинные пики. Также стрельцы использовали при необходимости ручные гранаты.

Во второй половие 17 века знаменосцы и музыканты-сиповщики имели из вооружения только сабли, пятидесятники и сотники – сабли и протазаны (тип копья), старшие командиры кроме сабель носили трости.

Стрельцы, за исключением редких случаев, не носили защитного снаряжения. Источники содержат сведения о том, что в военное время стрельцы носили железные шапки с небольшими полями, без ушей, бармиц и часто без околыша. Тем не менее, венецианский писатель и, по некоторым даннным, посол Венеции в Русском царстве Франческо Тьеполо, бывший в Москве в 1560 году, писал об ограниченном применении стрельцами-пехотинцами шлемов. В 1664 году, во время смотра на Девичьем поле, двое знаменщиков на ходились в кирасах и один в латах.

Английский поэт и дипломат и автор описания Русского царства Джильс Флетчер, который посещал Россию в 1588-1589 годах, писал:

Стрельцы, составляющие пехоту, не носят никакого оружия, кроме самопала в руке, бердыша на спине и меча сбоку. Ствол их самопала не такой, как у солдатского ружья, но гладкий и прямой (несколько похожий на ствол охотничьего ружья); отделка ложа очень груба и неискусна, и самопал весьма тяжел, хотя стреляют из него очень небольшой пулей.

В 17 веке было составлено первое закнодательное определение вооружения стрельцов. 14 декабря 1659 года в стрелецких частях, располагавшихся на Украине, было произведено: в драгунских и солдатских полках вводились бердыши, а у стрельцов – пики. Согласно царскому указу:

… в салдацских и драгунских во всех полкех у салдатов и драгунов и в стрелецких приказех у стрельцов велел учинить по пике короткой, с копейцы на обеих концах, вместо бердышей, и пики долгие в салдацких полкех и в стрелецких приказех учинить же по рассмотрению; а у остальных салдатех и у стрельцов велел быть шпагам. А бердышей велел учинить в полкех драгунских и салдатских вместо шпаг во всяком полку у 300 человек, а достальным по-прежнему в шпагах быть. А в стрелецких приказех бердышей учинить у 200 человек, а достальным быть в шпагах попрежнему.

Из огневого оружия у стрельцов на вооружении были гладкоствольные фитильные, а позднее – кремнёвые пищали. В 1638 году вяземским стрельцам выдали фитильные мушкеты. Но стрельцы от них отказались, заявив, что не умеют из них стрелять. Фитильное оружие преобладало в стрелецком войске, вероятно, до 1670-х годов.

К концу 17 века функции стрельцов, находившихся в небольших и далёких от границ городов сводились к чисто полицейским. Немногие из этих стрельцов были вооружены пищалями, большая часть довольствовалась бердышами. Кроме этого, городские стрельцы могли также носить в качестве оружия копьё, рогатину, лук и самострел.

Форма:

Едионообразная и обязательная парадная форма стрельцов включала в себя верхний кафтан, шапку с меховым околышем, штаны и сапоги. Цвет всех этих предметов, за исключением штанов, регламентировался принадлежностью к определённому полку.

Общими деталями в одежде для всех стрельцов были:

· перчатки с крагами коричневой кожи

· короткий кожанный чехол, которым в походе закрывалось дуло пищали или мушкета

· бердыш, носившийся за спиной через любое плечо

· кушак поверх поясного ремня, к которому крепилась сабля

· отсутствие петлиц на походном кафтане

· шитое жемчугом изображение короны на шапке, посох, горностаевый подбой верхнего кафтана и опушка шапки (оба атрибута указывали на высокородное княжеское происхождение) – отличия старшего офицерства.

Парадную форму стрельцы надевали только в особые дни – во время главных церковных праздников и при проведении торжественных мероприятий. В обычные дни и во время походов использовалось носильное платье – повседневная форма. Она имела тот же покрой, что и парадная, но была сделана из более дешёвого сукна серого, коричневого или чёрного цвета.

Московским стрельцам казённое сукно для пошива повседневных кафтанов выдавалось ежегодно, городовым – раз в 3-4 года. Дорогие сукна для пошива парадной формы являлись дополнительной формой поощрения за службу и выдавались нерегулярно и по особым случаям: в честь одержанных побед, в честь рождения царского наследника и по другим подобным поводам.

Комплектование стрельцов

:

Вероятно, первые стрельцы были собраны из лучших пищальщиков. В мирное время набор в войско проводился за счёт новобранцев из числа свободных людей, сыновей и других родственников стрельцов. В военные времена стрельцов набирали из определённого количества людей из крестьянских или посадких дворов. Поскольку служба в стрелецком войске стала переходить по наследству, то стрельцы вскоре стали представлять из себя сословие.

За службу стрельцы получали оплату деньгами и хлебом. Они обладали льготами по уплате налогов, судебных пошлин и при занятии ремеслом и торговлей. На рубеже 16-17 веков стрельцы получали в год от 4 до 5 рублей и по 12 четвертей ржи и овса. Городские стрельцы, в отличие от московских, которым дополнительно выдавали соль и сукно, имели меньше жалования, но получали земли в использование под земельные угодья. Десятники и пятидесятники, которые избирались из рядовых, имели более высокие оклады по всем видам жалования.

Сотники, которых набирали из городовых детей боярских, получали от 12 до 20 рублей и в качестве придачи к поместным окладам – по 60 четей земли. Во второй половине 17 века в сотники стали также выбирать из числа рядовых, получавших звание сотенных. Боярские дети, носившие такое же звание, назывались сотниками, с 1680 года – капитанами.

Головами, командирами стрелецких полков, становились в 16 веке боярские дети, позднее – люди из числа московских дворян или стряпчих. За службу командиры получали придачи к своим денежным и поместным окладам. Оклады составляли от 30 до 60 рублей, придача равнялась 100 четям земли. Во второй половине 17 века головам могли платить в качестве оклада 200 рублей, но такие суммы получало небольшое количество людей. К тому же, на голов, полуголов и сотников распространялось правило, согласно которому, у тех, кто имел много поместий и вотчин, вычитали деньги из жалования в пользу крестьян.

Дислокация

:

Московские стрельцы располагались в Москве по слободам, городские – по слободам в приграничных городах: Астрахани, Казани, Белгороде, Киеве и других. Стрелецкие поселения располагались в особых слободах, которые защищались простыми фортификационными сооружениями, на окраине городских посадов. В Москве стрелецкие посады находились в Земляном городе или за его пределами рядом с городскими воротами. Стремянной приказ был исключением – имел две слободы в Белом городе.

Слободский стрелец должен был построить дом с огородом и необходимыми постройками. Для этого ему выдавалась сумма денег, которая в 16 веке составляла 1 рубль, в первой половине 17 – 2, а с 1630-х годов – 5 рублей. При переводе на новое место службы имение можно было продать. После смерти стрельца имение оставалось его родственникам.

В случае осады, жители стрелецких слобод, находившиеся за городскими укреплениями, могли укрыться в осадном дворе в крепости или в остроге.

Стрельцы отправлялись в разъезды в качестве охранников за нетчиками, на селитряные просыслы. Они сопровождали послов, припасы, казну, преступников. Стрельцы могли исполнять судебные приговоры. Во время войны стрельцов приказами и сотнями назначали в разные полки войска.

Стрельцы были мобильным войском. Это позволяло быстро перебрасывать их для усиления на необходимые участки границы. В 17 веке в летнее время на южную границу для усиления обороны от татарских и ногайских набегов были переброшены стрельцы из Москвы, Великого Новгорода, Пскова, Вязьмы, Торопца, Острова, Гдова, Ладоги, Изборска, Опочки, Старой Руссы, Заволочья.

Тактика ведения боя

:

Современная стрельцам западноевропейская пехота содержала подразделения копейщиков, которые ощетинивали строй и прикрывали своих стрелков от атак вражеской конницы. Стрельцы же не имели отряды, вооружённые копьями – каждый стрелец имел стрелковое оружие. Во время атак вражеской конницы стрельцы полагались на взаимодействие со своей конницей или на полевые укепления.

Стрелецкое войско имело мощную огневую мощь, но бегство конницы могло обречь пеших бойцов на верную гибель. В ходе одного из боёв под Смоленском во время Смоленской войны русская кавалерия бежала с поля боя; стрельцы продолжали храбро сражаться, но были изрублены. Но в Смутное время стрельцы ружейными залпами успешно отбили атаку конницы Лжедмитрия I. В целом по стилю стрельбы стрельцы были ближе всего к турецким янычарам.

В первое время своего существования стрельцы распределялись по полкам поместного войска. Но к середине 17 века они получили самостоятельность. В 16 веке, в начале формирования, стрельцы ещё не умели маневрировать на поле боя. Их главной задачей была стрельба по противнику из гуляй-городов – передвижных полевых укреплений, или под прикрытием конницы.

Тактика стрелецких войсе поменялась под влиянием полков нового строя. С 1630-х стрельцов стали обучать солдатскому строю, по тактике и вооружению они больше приблизились к солдатам, но главной их задачей оставалась стрельба.

До 1673 года стрельцам устраивали регулярные смотры. Во время смотра 12 декабря 1557 года стрельцы пищальным огнём разрушили с расстояния 50-60 метров вал, сложенный из ледяных глыб.

Конные и патиаршьи стрельцы

:

Среди московских и городских отрядов часто встечались конные, «стремянные» стрельцы. Они были не кавалеристами, а драгунами, посаженными на лошадей. В середине 17 века кроме ружей они также носили и луки. Конную службу стремянные стрельцы несли в Москве, Епифани и Понизовых городах»: Астрахани, Терках, Казани, Чёрном Яре, Царицине, Самаре, Уфе и Саратове. Конные стрельцы получали казённых лошадей или деньги на покупку собственного животного.

Патриаршьи стрельцы вместе с огненниками, особыми клириками, патриаршьими «детьми боярскими» и патриаршьими дворянами составляли личную гвардию Московских Патриархов. В их обязанности входило следить за поведением священнослужителей. Бывший в Москве архидиакон Антиохийской Православной церкви Павел Алеппский писал:

Патриаршие стрельцы постоянно обходят город, и как только встретят священника и монаха нетрезвого, немедленно берут его в тюрьму и подвергают всякому поношению…

Кроме этого патриаршьи стрельцы разыскивали и арестовали людей, заподозренных в ереси и чернокнижии. После Никонианской реформы они стали бороться со старообрядцами, в частости с протопопом Аввакуумом и боярыней Морозовой. Патриаршьи стрельцы ходили по домам, изымая оттуда неправильные иконы и отдавая из Патриарху Никону. Владыка всенародно ломал их, бросая оземь.

Поскольку патриаршьи стрельцы были монахами-воинами, они носили стрелецкие длиннополые кафтаны, своим покроем напоминавшим рясу; их головной убор напоминал как шлем-мисюрку, так и иноческий клобук.

Расформирование стрелецкого войска

:

Стрелецкий бунт 1698 года стал началом конца стрелецкого войска. Пётр I после массовых казни участников восстания в январе 1699 года начал ликвидацию стрельцов как части армии. Московские стрельцы в большинстве своём бунт не поддержали, в беспорядках приняло участие всего 4 полка. Кроме этого полному расформированию препятствовали более высокие боевые качества и выучка московских стрельцов по сравнению с полками нового строя. Частично это происходило из-за того, что в московские стрельцы зачисляли лучших бойцов из полков нового строя. Также стрельцы были лучше обучены использованию огнестрельного оружия и гуляй-городов – это московские стрельцы из Ямбургского полка показали во во время Полтавской битвы. Кроме этого, ещё в допетровские времена, стрельцы не переходили на сторону Разина, Булавина и не сочувствовали восстаниям. Все эти факторы позволили расформировать стрелецкое войско постепенно.

Часть стрельцов царь отпустил «на житьё» в уездные города, не менее 23 стрелецких полков стали считаться солдатскими, не менее 17 пошло на доукомплектацию солдатских и не менее 3 полков были переименованы в ландмилицкие. Отдельные полки перевели в пограничные города для несения гарнизонной службы.

Начальный этап Северной войны показал Петру I, что, за исключением гвардии, солдатские полки оказались по боеспособности хуже стрелецких, также возник риск новых бунтов. Эти факторы вынудили царя приостановить расформирование. Стрельцы принимали участие во многих важных сражениях, таких как взятие Нарвы, битва под Полтавой, участвовали в Прутском походе 1711 года. В тот период не только стрельцам, но и всем солдатам стали давать бесплатную форму, и стрельцы начали отличаться по отдельным полкам, а не по полкам нового строя. Также стрельцы продолжали воевать в составе союзных России саксонских войск.

Окончательная ликвидация стрелейкого войска произошла в 1720 году. Однако до середины 18 века стрельцы в небольшом количестве служили в качестве «служилых людей старых служб».

Historyscribe

r в:

Оцените статью
( Пока оценок нет )

Андрей Шутько, журналист и репортер Anticwar.ru. Об армии он пишет более 15 лет. Несколько раз он был военным корреспондентом в Афганистане.

andreyshutko7@gmail.com